Тема перераспределения активов обычно вызывает ассоциации с драматическими сценами: вооружённые отряды, смена табличек на проходных, экстренные указы. Подобные картины чаще всего привязаны к молодым государствам, переживающим турбулентность, либо к экономикам, выстроенным на трофейных принципах. Украина и ряд постсоветских стран действительно дают богатый материал для таких наблюдений. Россия девяностых тоже прошла через затяжной период, когда собственность постоянно меняла владельцев — это свойственно обществам, доедающим ресурсную базу, созданную в совершенно иных исторических условиях.
Однако было бы ошибкой полагать, будто зрелые экономики избегают подобных процессов. Соединённые Штаты переживали масштабные трансформации собственности неоднократно. Реконструкция Юга после Гражданской войны стала грандиозным переделом, изменившим экономический ландшафт целых штатов. Позднее, в тридцатые годы прошлого века, реформы Рузвельта после Великой депрессии тоже представляли собой перераспределение экономического влияния — менее декларативное, но чрезвычайно результативное.
Современная американская система способна на аналогичные процессы, хотя инструментарий стал тоньше. В нынешней версии финансового капитализма вовсе не обязательно отбирать завод, чтобы изменить положение его владельца. Достаточно перестроить условия, на которых предприятие получает финансирование и монетизирует прибыль. Акционерная структура остаётся прежней, менеджмент продолжает работать, но экономические параметры деятельности меняются настолько радикально, что прежний собственник фактически утрачивает контроль над результатами своего бизнеса.
Финансово-инвестиционная модель выхолащивает само понятие собственности. Происходит это не через политические декларации, а технологически — через изменение стоимости денег, условий кредитования, правил допуска к рынкам капитала. Цифровые методы управления в реальном времени лишь усиливают этот эффект, делая перераспределение незаметным для внешнего наблюдателя. В этом и заключается наиболее тревожный аспект грядущей итерации финансового капитализма: он демонстрирует выморочность самой модели, при которой собственность превращается в условность.
Передел собственности как политико-экономический инструмент актуализируется тогда, когда экономическая система государства заходит в тупик и начинает давать негативный социальный эффект. Формы могут различаться: от прямой смены владельца до перераспределения финансовых потоков или полной перестройки хозяйственных связей. Любая страна, интегрированная в глобальную систему финансово-инвестиционного капитализма, потенциально «беременна» таким переделом. Вопрос лишь в степени приближения к точке неизбежности.
Моя гипотеза состоит в том, что американское глубинное государство вполне осознаёт приближение этого рубежа. Структура капитала и сложившаяся система экономических связей не позволили реализовать ни один из крупных геоэкономических проектов: реиндустриализация при Буше-младшем забуксовала, социальные реформы Обамы столкнулись с сопротивлением, наведение порядка с госрасходами и миграцией провалилось. Трамп, получивший мандат на решение внутренних проблем, довольно быстро перенёс активность за пределы Америки — борьба за контроль над нефтью, взносы в «Совет мира», экономические проекты с Россией. Всё это имело всё меньше отношения к собственно американской экономике.
Демократическая партия и скрытая повестка перераспределения
Внимательное наблюдение за Демократической партией открывает любопытную картину. Внутри неё сосуществуют очень разные силы: левые течения, остатки клана Клинтонов, традиционные глобалисты, чьё влияние постепенно сокращается. Идеологическая дистанция между ними огромна. Но есть точка совпадения — стремление к переделу собственности. Причём это не первая попытка запустить механизм большого геоэкономического перераспределения, и всякий раз во главе процесса оказывается именно Демократическая партия.
Зелёная повестка, которая была основой экономической программы Хиллари Клинтон на выборах 2016 года, в моём понимании представляла собой не столько экологическую инициативу, сколько инструмент масштабного передела внутри американской экономики. Ограничения на разработку нефтяных участков и ужесточение экологических требований меняют положение целых отраслей. Один производитель сталкивается с дополнительными расходами, другой получает пространство для роста. Формируется спрос на оборудование для зелёной энергетики, возникают новые инвестиционные фокусы.
Ключевой момент — вопрос о том, какие отрасли будут получать ресурсы, а какие начнут их терять, находится в руках государства. При всех разговорах о социальной ответственности и экономических стимулах зелёная повестка остаётся вопросом государственного регулирования с применением административных методов. Это и есть способ перераспределения собственности без необходимости немедленной национализации.
Финансовый рычаг как инструмент контроля
Представим предприятие, которому нужны заёмные средства для поддержания производственного процесса. Речь даже не об инвестициях в развитие, а об оборотном капитале — том, без чего невозможно текущее функционирование. Если предприятие признают экологически вредным, кредит для него дорожает, допустим, на пять процентных пунктов. Это условный пример, но он позволяет оценить силу финансового рычага.
Никто не отнимает оборудование и не переписывает документы на нового владельца. Однако экономика производства перестаёт сходиться. Собственник вынужден либо оплачивать новые условия, либо закрываться. Для такого давления не нужны революционные матросы — достаточно изменить стоимость доступа к деньгам. Спор о зелёной повестке не сводится к противостоянию сторонников и противников экологии. Меня интересует устройство экономики: кто сможет финансировать производство, кто получит новые рынки, а для кого работа станет слишком дорогой.
Административные рычаги, создаваемые зелёной повесткой, позволяют оказывать давление не только на производственный сектор — нефтяников, ВПК, горнодобывающую индустрию, — но и на финансовый сектор. Новые инструменты контроля вводятся явочным порядком, расширяя зону государственного вмешательства. Зелёная повестка была удобна тем, что встроена в социально-политическую ментальность, насаждавшуюся в рамках глобализации, и обеспечена идеологически. В интерпретации радикал-глобалистов, фронтлайнером которых была Клинтон, она не просто носила евроатлантический характер, но позволяла навязывать её форматы Азии и частично Ближнему Востоку.
Главное же свойство зелёной повестки — её надсекторальный характер. Она давала возможность протестировать новые механизмы изъятия ренты по всей американской экономике, не ограничиваясь отдельными отраслями. Попытки Трампа стимулировать передел через антииммиграционные меры и всеобщую цифровизацию, заметные весь 2025 год, по степени проработанности и встроенности в политический контекст не шли ни в какое сравнение с тем, как была подготовлена зелёная повестка.
Актуальна ли та версия зелёной повестки для нынешних США? Едва ли её можно воспроизвести в прежнем виде. Америка стоит перед необходимостью преодоления социального раскола и повышения конкурентоспособности промышленности, которая пострадала от тарифно-санкционных метаний Трампа. Но можно не сомневаться: рано или поздно зелёная повестка в той или иной форме будет извлечена из загашника и продемонстрирована обществу как основа некоей экономической стратегии.
Подозреваю, что произойдёт это как раз к президентским выборам 2028 года, когда Демократическая партия сможет окончательно подмять под себя законодательную власть. Разумеется, никто не станет говорить, что всё это делается ради передела собственности. Формулировки будут иными — экологическая ответственность, устойчивое развитие, технологическая модернизация. Но суть от этого не изменится.
Зелёная повестка уже стала предметом обсуждения на переговорах о партнёрстве ЕС и Канады — закамуфлированной версии британского проекта «Новая ЕвроАтлантика». Это означает, что и союзники, и противники данного проекта в США вынуждены будут включаться в дискуссию. Дальнейшее развитие событий зависит от конкретного политического расклада в американских институтах власти, но направление движения уже обозначено достаточно ясно.