Каждый раз, проходя мимо знакомого силуэта на площади Искусств или в тени Лицейского сада, я ловлю себя на мысли, что эти монументы живут своей, отдельной жизнью. Они давно перестали быть просто застывшим металлом или камнем — это молчаливые свидетели эпох, хранящие в себе отголоски торжественных речей, возмущенных статей и тихих признаний в любви. Сто восемьдесят девять лет назад угасло «Солнце русской поэзии», но его отражение до сих пор сияет в бронзе на улицах северной столицы.
Сегодня мне хочется пригласить вас на неспешную прогулку по трем знаковым точкам на карте города, где Александр Сергеевич продолжает принимать поклонников, невзирая на смену календарных листов и политических режимов.
Скандал на Пушкинской: как временный гипс стал вечной бронзой
История первого городского монумента началась с курьеза, который сегодня вызывает лишь улыбку, но в конце XIX века стал причиной громкого общественного скандала. Император Александр III, словно отвечая на вызов московского монумента работы Опекушина, подписал в августе 1881 года указ о переименовании скромной Компанейской улицы в Пушкинскую. Логика была железной: раз Москва обзавелась своим Пушкиным четырьмя годами ранее, Петербург обязан был дать достойный ответ.
Однако извечное соперничество двух столиц на первых порах обернулось конфузом. В сквере установили гипсовый бюст, отлитый по мраморному оригиналу Ивана Петровича Витали, созданному еще в 1837 году по заказу близкого друга поэта Павла Нащекина. И хотя власти сразу оговорились, что это временная мера, городская интеллигенция восприняла скульптуру как личное оскорбление. Газета «Новое время» тогда разразилась убийственной рецензией, вопрошая: то ли некий шутник поглумился над думой, то ли сама дума решила надругаться над благообразием столицы. Журналисты не стеснялись в выражениях, описывая «деревянную покрашенную тумбочку» высотой чуть более метра, на которую водрузили изделие стоимостью в два с полтиной.
К счастью, вопреки расхожей мудрости о постоянстве временных явлений, работа над капитальным монументом закипела незамедлительно. Уже в октябре того же года конкурсная комиссия подвела итоги, и предсказуемую победу одержал Александр Михайлович Опекушин — автор московского шедевра. Он представил доработанный вариант одного из прежних эскизов, который и был утвержден к реализации.
Воплощение замысла доверили архитекторам Николаю Леонтьевичу Бенуа и Александру Семеновичу Лыткину. Бронзовая фигура высотой 2 метра 5 сантиметров обрела жизнь в плавильных печах завода А. Морана, а постамент, поднявший поэта еще на 2 метра 90 сантиметров над землей, изготовили в мастерской В. Е. Ефимова. Грани украсили строками из «Медного всадника» и знаменитого «Памятника». Торжественное открытие прогремело 7 августа 1884 года, и событие это запечатлела гравюра Михаила Рашевского, опубликованная в журнале «Нива». В отличие от своего московского собрата, пережившего перемещения, этот страж остался верен изначальному месту, украшая сквер уже почти полтора столетия.
«Бронзовый мечтатель» в тени лицейских аллей
Особая аура окутывает памятник в Царском Селе, там, где прошла безмятежная юность поэта. Здесь, по его собственному признанию, муза озарила студенческую келью, открыв пир младых затей и воспев трепетные сны сердца. Идея увековечить этот период жизни витала в воздухе еще с 1860 года, когда бывшие лицеисты собрались на торжественный обед в честь пятидесятилетия альма-матер. Тогда же начали собирать средства, но процесс застопорился: внимание публики переключилось на монументы в Москве и Петербурге.
Вновь о лицейском памятнике заговорили лишь в преддверии столетнего юбилея Александра Сергеевича. Конкурс проектов выиграл академик Роберт Романович Бах, чей эскиз «Бронзового мечтателя» лично отобрал император Николай II. Однако к круглой дате уложиться не успели, и 26 мая 1899 года состоялась лишь церемония закладки камня. Полтора года кропотливой работы потребовалось скульптору, его брату-архитектору Александру Баху и литейщикам мастерской Штанге, чтобы 15 октября 1900 года явить миру этот шедевр.
Вот уже более ста двадцати пяти лет бронзовый юноша притягивает к себе туристов. Мимо него невозможно пройти, не замедлив шаг, и у каждого находится повод для фото. Порой посетители ведут себя чересчур фамильярно, но бывают и уникальные кадры, становящиеся историей. Например, снимок 1924 года, где Сергей Есенин с поклонниками расположился прямо у ног поэта, превратив монумент в участника живой беседы.
Шедевр Аникушина и эхо рокового выстрела
Главным символом Пушкина в Ленинграде-Петербурге, бесспорно, стал монумент на площади Искусств. Когда я смотрю на этот стремительный силуэт перед Русским музеем, всегда вспоминаю, что его создатель Михаил Константинович Аникушин в конце сороковых годов был еще не маститым академиком, а недавним выпускником. В 1949 году он блестяще выиграл конкурс, но путь к триумфу оказался тернистым. За время работы скульптор дважды полностью разрушал и пересобирал полномасштабную модель: сначала под давлением комиссии, а затем — по велению собственного сердца. Соавтором выступил архитектор Василий Петров.
Открытие 19 июня 1957 года стало кульминацией празднования 250-летия Ленинграда. Да, я не оговорился — торжества перенесли с 1953 года из-за смерти Сталина и трагических последствий «Ленинградского дела». Среди почетных гостей в тот день стояли Анна Ахматова и Даниил Гранин, и, думаю, их молчаливое одобрение значило для автора не меньше официальных речей.
Талант Аникушина подарил городу еще несколько пушкинских образов. Один из вариантов конкурсного проекта обрел воплощение в интерьере станции метро «Пушкинская». Другой памятник встречает пассажиров на станции «Черная речка», открытой 10 февраля 1982 года, в 145-ю годовщину гибели поэта.
Близость к месту дуэли здесь не случайна, хотя точку рокового поединка переносили на карты весьма условно. В середине XIX века дуэль считалась уголовным преступлением, поэтому координаты не фиксировали. Восстанавливать картину пришлось книгоиздателю Якову Исакову, который провел настоящее детективное расследование. Ему повезло найти «главного свидетеля» — Константина Данзаса, секунданта Пушкина. Вместе они выезжали на место, и, опираясь на сохранившиеся ориентиры, составили достоверный план местности.
Мемориальная традиция на Черной речке складывалась постепенно. В конце XIX века местные букмекеры и завсегдатаи ипподрома, считавшие азартного Александра Сергеевича «своим», скинулись на памятник. Тот первый скромный монумент представлял собой гипсовый бюст на кирпичном постаменте, облицованном плиткой. Увы, к 1924 году он обветшал и был демонтирован.
В тридцатые годы Пушкинское общество инициировало установку гранитно-мраморного обелиска по проекту архитектора Катонина, а к 1937 году, когда страна широко отмечала столетие гибели поэта, здесь появился новый знак — обелиск работы Лапирова и Катонина. Его украсил бронзовый медальон с барельефом, выполненный знаменитым Матвеем Манизером. В 1962 году ансамбль дополнили две гранитные плиты, символизирующие барьеры в десяти шагах. На одной высечена сухая историческая справка о ранении, на другой — бессмертные лермонтовские строки о поэте, павшем оклеветанным, но не сломленным.
Каждый год в день дуэли и в день памяти сотни людей несут цветы к этому скорбному месту. Прошло почти сто девяносто лет, а поток не иссякает. Истина, высказанная Аполлоном Григорьевым еще в 1859 году, не требует доказательств: Пушкин действительно стал нашим всем. И пока стоят эти монументы — от помпезной площади Искусств до тихого сквера на месте преступления — связь времен не прервется.