Наблюдая за тринадцатым саммитом тюркских государств, сложно отделаться от ощущения, что реальность всё больше напоминает партию в сложную стратегическую игру, где ходы делаются не столько из прагматических соображений, сколько ради самого процесса. Отсутствие президента Азербайджана на мероприятии стало не менее значимым событием, чем неожиданное предложение казахстанского лидера пригласить Россию в этот союз. Внешне всё выглядит как набор противоречивых сигналов: страна, которую принято считать турецким прокси, дистанцируется от своего покровителя, а государство, никогда не позиционировавшее себя как тюркское, вдруг получает приглашение присоединиться к объединению. Подобные парадоксы требуют более внимательного рассмотрения, поскольку за ними скрываются фундаментальные процессы трансформации региональных альянсов.
Если довести логику этого предложения до абсурда, можно представить сценарий, при котором Россия объявляется тюркским государством, а Турция исключается из организации за ненадобностью. Звучит как шутка, однако за подобными фантазиями просматривается вполне серьёзная геополитическая динамика. Попробуем разобраться, какие силы двигают участниками этого процесса и почему столь странные на первый взгляд инициативы имеют рациональное объяснение.
Имперская логика и парадокс расширения
Разговоры о слабости турецкой экономики и недостаточности военного потенциала для имперского строительства вызывают у меня определённый скепсис. Вспоминается история становления американского государства: в период войны за независимость и сразу после неё Соединённые Штаты не располагали ни значительными финансами, ни мощной армией, а лишь колоссальными долгами. Тем не менее это не помешало формированию империи. Финансовая состоятельность, безусловно, важна для поддержания стабильности в зонах нестабильности, но решающим фактором она не является.
Мир с XIV века, со времён Жанны д’Арк, продолжает существовать в рамках двух конкурирующих принципов. Национальное государство, предложенное ею как новая модель, предполагает чёткое разграничение на основе культурной и языковой идентичности. Имперский же принцип строится на объединении разнородного, где различия отходят на второй план. Распад империи на национальные государства высвобождает энергию, которую можно направить на обустройство жизни и финансовой системы, поскольку затраты на функционирование национального государства всегда ниже, чем на содержание той же территории в составе империи.
Однако существует важный нюанс, который часто упускают из виду. Процесс создания империи, момент присоединения новых территорий, сам по себе генерирует энергию. Это напоминает ядерные реакции: некоторые тяжёлые атомы выгодно расщеплять, а некоторые лёгкие — синтезировать, и в обоих случаях выделяется энергия. Империя, находящаяся в фазе роста, способна поддерживать саму себя, обеспечивая необходимую пассионарность, финансовые ресурсы и экономическое развитие. Римская республика служит классическим примером: формально оставаясь республикой, она фактически функционировала как расширяющаяся империя, и именно этот рост питал её могущество.
Показательно, что первый император Август, придя к власти после гражданских войн, объявил о прекращении экспансии и необходимости сбережения накопленного. С этого момента начался процесс разрушения. Национальное государство может существовать в стабильных границах десятилетиями, не предпринимая активных действий, империя же либо расширяется, либо деградирует. Сначала от неё отпадают дальние территории, затем начинаются внутренние расколы. Турция сейчас находится именно в такой ситуации: желание возродить империю очевидно, но возможности для роста ограничены, о чём свидетельствует неспособность окончательно вовлечь Азербайджан в свою орбиту.
Идеологический вакуум турецкого проекта
Стремление к имперскому возрождению в турецком обществе не ограничивается фигурой Эрдогана. Личные наблюдения во время поездок по Турции подтверждают: обычные люди, те же экскурсоводы, в неформальных беседах неизменно затрагивают темы курдов, арабов, Израиля. В их представлении Турция должна контролировать Сирию, желательно Ливан, а затем неизбежно встанет вопрос об Израиле. Курдская проблема считается священной, территориальные претензии распространяются на греческий Додеканес и Кипр. Желание расширяться огромно, но риски столь же велики.
Ключевая проблема заключается в отсутствии идеологии, без которой империя нежизнеспособна. Наиболее естественным вариантом представлялся ислам, и первоначально Эрдоган, вероятно, рассчитывал на возрождение классической Османской империи с её религиозной основой. Однако реальность оказалась иной. Азербайджан, ближайший союзник и традиционно верная территория, неожиданно воспротивился такой модели. Мне доводилось работать в Азербайджане, и я хорошо помню реакцию местных собеседников на любые разговоры о религии: образованная элита, выпускники советских университетов, с иронией отвергала попытки навязать исламскую повестку. «Мы тут кончали Ленинградский университет, и вы идите со своим Аллахом куда-нибудь в другую сторону», — говорили они. Подобная реакция ясно показала, что идея восстановления Османской империи в прежней логике не находит поддержки даже у самых близких партнёров.
Стало очевидно, что тюркская Центральная Азия также не готова следовать в фарватере турецкой политики. Предложение казахстанского президента было, по сути, вежливым отказом от турецкого лидерства. Турции необходимо менять имперскую идеологию, но на это требуется время и интеллектуальные ресурсы, которых пока не наблюдается. Эрдоган, вероятно, является классическим прагматиком, для которого религия — лишь инструмент, однако альтернативной точки связности для тюркского мира он предложить не может. Попытки опереться на пантюркистскую солидарность в Первую мировую войну провалились, во Вторую даже не предпринимались, а за прошедшие десятилетия народы региона развивались по собственным траекториям.
Российский вектор и африканский приоритет
Рассматривать ситуацию с российской стороны в контексте тюркского союза довольно забавно. России, разумеется, никто всерьёз не предлагал считать себя тюркским государством, и сама она с подобными инициативами не выступала. Внешнеполитический вектор Москвы сейчас направлен в совершенно иную сторону — в Африку. Именно там проходят ключевые встречи, делаются важные заявления, выстраиваются долгосрочные отношения. Африканское направление стало приоритетным, и это необходимо чётко осознавать.
Возникает закономерный вопрос: почему же тогда атомные электростанции строятся в тюркских государствах? Ответ прост: Эрдоган успел заключить соответствующие договорённости раньше, до того как произошла смена приоритетов. Сейчас африканские проекты также обсуждаются, но турецкое направление было запущено в период, когда российская стратегия ещё не сфокусировалась на африканском континенте. Это не противоречие, а скорее историческая последовательность.
Химерический культурный код постсоветских государств
Особого внимания заслуживает гипотеза о химерическом культурном коде стран постсоветского пространства. Химера в данном контексте — это соединение несоединимого, и подобная характеристика удивительно точно описывает ситуацию Азербайджана, Казахстана, Киргизии и Узбекистана. С одной стороны, эти государства были частью Российской империи, затем Советского Союза, и сейчас испытывают удовлетворение от обретённой независимости. С другой стороны, их рождение как самостоятельных государств связано с колоссальной социальной катастрофой — распадом СССР. Импринт этой катастрофы наложился на импринт имперского прошлого, создав ситуацию, в которой оба импульса действуют одновременно, но в противоположных направлениях.
Наблюдения за ситуацией в Узбекистане, самой сильной стране региона, подтверждают эту раздвоенность. Ни одна из постсоветских республик не может сейчас ни окончательно присоединиться к России в качестве политического союзника, ни полностью от неё дистанцироваться. Эта неспособность сделать выбор и есть проявление химеричности культурного кода.
Азербайджан долгое время пытался найти модус вивенди с Россией, но по разным причинам, включая медлительность российского внешнеполитического ведомства, это не удалось. Страна обратилась к Турции, нуждаясь в сюзерене, и первоначально этот шаг казался успешным. Однако вскоре выяснилось, что новый покровитель предъявляет требования, которые даже Советский Союз не осмеливался выдвигать. Это вызвало закономерное недовольство, и Алиев начал переоценивать отношения с Москвой, обнаружив, что они гораздо лучше, чем казалось ранее.
Казахстан столкнулся с ещё более сложной ситуацией. Назарбаев пытался решить проблему идентичности жёсткими методами, включая перенос столицы, что само по себе является колоссальным предприятием. Ему удалось добиться определённого успеха, но после его ухода проблема возникла вновь. Инициатива пригласить Россию в тюркский союз направлена именно на преодоление этой раздвоенности: если Россия становится тюркским государством, исчезает мучительный выбор между Москвой и Анкарой. Элегантное решение, но столь же химеричное, как и сам культурный код, лежащий в его основе.
Стратегическая ставка и неизбежность выбора
Восприятие позиции российского руководства в этих новых условиях требует учёта одного важного обстоятельства. У лидеров бывших советских республик сложилось чёткое ощущение, что Россия выигрывает текущий конфликт. Ссориться с победителем, который к тому же столетиями был сюзереном, не хочется никому. Особенно остро это понимают в Казахстане, где положение северных регионов вызывает определённые исторические аналогии. Независимо от дальнейшего развития событий, ни одно государство региона не захочет оказаться втянутым в конфликт подобного масштаба.
Отсюда и возникает стремление найти элегантный выход из сложившейся дилеммы. Российская позиция при этом остаётся достаточно сдержанной: Центральная Азия никуда не денется, а проблемы Закавказья, связанные с внешним влиянием, рано или поздно потребуют принятия реальности. В этих условиях африканский вектор действительно выглядит более перспективным и важным.
Показательным стало обсуждение профессионалитета и наставничества на недавней пленарной сессии в Красноярске. Среди участников уже были представители Китая и Белоруссии, и разговор закономерно зашёл о необходимости широкого представительства Африки в следующем году. Африканские студенты уже хорошо представлены в российских вузах и технических училищах, что создаёт естественную основу для дальнейшего сотрудничества. Стратегия — это всегда ставка, и судя по посещению африканского саммита, ставка сделана. Убеждён, что это абсолютно правильное решение, хотя лично мне хотелось бы дополнить его активизацией юго-восточного направления. Но стратегическая логика требует концентрации усилий, и африканский приоритет в этом смысле выглядит безупречно.